это два красногвардейца, погибшие во время октябрьских боёв в Москве при взятии Дома градоначальника. На Тверском бульваре установлена табличка в память об их гибели.
Память погибших увековечена также в топонимике Москвы. В районе Сокольников есть улицы Жебрунова и Барболина (бывшие 1-я и 6-я Сокольнические). С одной стороны обе улицы упираются в Русаковскую улицу, а с другой они обе пересекаются улицей Матросская тишина.
Улица Жебрунова дважды меняет место. В 70-75 годах в неё переименовали бывший Митьковский переулок, находившийся между 3-ей Рыбинской и Старослободской улицами и названный по соседней Митьковской улице. В улицу Жебрунова его переименовали к 40-летию Октябрьской революции. После застройки исчез Старослободский переулок, а улицу Жебрунова перенесли на другую сторону Русаковки.
Улица Барболина ранее была улицей Шестакова, названной по имени одного из домовладельцев и находившейся в северо-восточном районе Москвы (Богородское). Также была переименована к 40-летию Октября.
Путин, похоже, тучи всё-таки разогнал. Так что, поехал я бороздить велосипедом дороги Подмосковья. А вы ебитесь в рот со своим инфантильным придурком Пелевиным не скучайте, мои золотые!
P.S. Вы будете смеяться, но я... люблю Коку. И испытываю удовольствие от хорошего пелевинского мужского слога...
Не тот форум, не тот уже. Вы это... давайте креавтивьте уже что-нибудь. Я за границей, мне со смартфона сложно. И да, куда тыкать, чтобы за Виктора Олеговича проголосовать? Плюсег.
Вот как бы вы там ни ебали мозг, (Митя, 2012.04.15 23:41, 173)
мои хорошие, своим, блядь, долбоёбом Пелевиным, но в этом мире нет ничего более реального, чем воскресение Христа. Это я вам гарантирую. Он мне только что звонил. С праздником, любимые. Христос воскресе.
Я вот что вам скажу, мои золотые... (Митя, 2012.04.14 08:00, 137)
Я теперь буду любить только Хулию. Она единственная из вас начала понимать, что Пелевин это говно собачье на самом деле. А то, что сиськи не показывает (пока), так это только делает ей честь. А вы все - идите на хуй.
Продолжая начатую тему, или Витюне с любовью (Митя, 2012.04.13 14:09, 203)
Вкусив печальной жизненной науки,
Ты понял наконец - все бабы суки.
Но я стереотипы все разрушу:
Поскольку жизнь тебя ебала в душу
И ты сложился как духовный пидор,
То сделай гомосексуальный выбор.
Бери пример с продвинутой Европы
И не горюй о целостности жопы.
Страх отнять у человека последнюю бутылку водки. Человеку в жизни непросто - счастья мало. Правды мало. В кино - ничего интересного. По телевизору - сплошной футбол. Правительство конкретных мер не предпринимает. Все дебилы. Шахтеры - дебилы. Бизнесмены - дебилы. В налоговой инспекции тоже все дебилы. Дебилы и в поликлиниках. Дебилы в журналах. В газетах опять же дебилы. Даже на радио дебилы! Ситуация очень сложная. Собственно говоря, кроме водки человеку ничего не остается. Человека жалко. Человека можно понять. Отнимать у него водку - грех, тем более последнюю. Но так много пить тоже грех! Даже несмотря на то, что все вокруг дебилы и ситуация довольно сложная. Но уже не осталось никаких сил смотреть на то, сколько человек пьёт водки! Поэтому можно не выдержать и отнять у него последнюю бутылку - и пусть он в этой сложной ситуации что хочет, то и делает без водки!
Страх старых друзей. Поговорку "старый друг лучше новых двух" придумали садисты. Или мазохисты. Скорее всего, и те, и другие одновременно. Ещё в этот момент к ним присоединились какие-нибудь романтически настроенные монархисты. Обычно садисты и мазохисты не имеют дела с романтически настроенными монархистами - но для создания этой поговорки они сошлись. Здесь они объединились. Здесь они сделали исключение. И зря! Старый друг ничуть не лучше новых. Старый друг значительно хуже новых. Впрочем, новые друзья тоже говно.
Страх, когда по ночам кричат кошки. Кошки кричат как грудные младенцы. Грудным младенцам стало скучно дома. Грудные младенцы вышли на улицу и закричали.
Я не идиот, и не то что не идиот, но и мужчина в основном довольно рассудительный. По крайней мере, не мудак. Я, блядь, понимаю, что это никакие на хуй не грудные младенцы - ведь не мудак! Грудные младенцы по ночам по улицам не ходят. Грудные младенцы по ночам находятся дома и спят, а если не спят и кричат, то тоже дома.
Кто там кричит - кошки, не кошки - но понятно, что не грудные младенцы. Но все равно страшно.
Страх, что Ельцин так ничего до сих пор и не знает про постмодернизм. Не знают и Кириенко с Юмашевым. Возможно, знают Немцов и Чубайс, и могут при случае рассказать Ельцину. Но, возможно, и они тоже не знают.
Страх соседской овчарки. Зовут собаку Роберт. Собака хорошая. Добрая. Но может облаять. Может и укусить.
Страх палтуса. Рыба, конечно, вкусная. И костей мало. Но некоторые так её могут приготовить, что есть будет невозможно!
Страх, что на носу двадцать первый век, а к нему ни хуя ещё ничего не готово.
Страх телесериала "Петербургские тайны". Сериал - полное говно. Роман, по которому снят сериал - говно. Актёры в сериале - говно. Телеканал, по которому показывают сериал, - тоже говно. Это как раз не страшно. Говна-то вокруг много. К говну мы уже привыкли. Говном уже не удивишь. Говно уже не пугает. Другое пугает: этот сериал про меня! Петербурга там нет - там есть только я! Все тайны там мои! А про себя всё-таки думаешь иначе, чем как о материале для телесериала.
Страх, когда отключают воду. Без воды, конечно, можно и потерпеть. Побриться в крайнем случае, можно где-нибудь в городе. Помыться тоже. В туалет дома я и так практически не хожу. Но страшно, что уже никогда не включат снова. Так вот и живи теперь без воды.
Страх большой квартиры. В большой квартире много пространства, за всем не уследишь. Может спрятаться неизвестно кто.
Страх унитазов. По ночам из унитазов выходят русские писатели и шумят. Правда, с первым лучом зари русские писатели снова скрываются в унитазах.
Страх, когда рядом разгружаются самосвалы. Самосвалы могут опрокинуться. И страшно ведь не только за себя! Страшно за маму. Страшно за Россию. Страшно за русскую литературу. Страшно за друзей, хотя они все говно, и женщин, хотя они не многим лучше друзей. Страшно за русскую душу. Страшно за Московскую область - ведь самосвалы могут опрокинуться куда угодно! Самосвалы могут опрокинуться и на всех, на них тоже.
Страх ментов. Менты могут забрать в милицию. А в милиции можно потерять не только время. Можно, как писали в девятнадцатом веке, потерять и честь.
Страх поездов. Поезда - не самосвалы. Поезда будут понадёжнее. Но ведь и они, суки ёбаные, опрокидываются!
Страх раковин. По ночам из раковин, как из унитазов, тоже выходят русские писатели и тоже шумят. Те русские писатели, которые из раковин, шумят больше, чем те, которые из унитазов. Но те, которые из унитазов, больше гадят. Те, которые из унитазов, очень не любят тех, которые из раковин. У них какие-то старые счёты. Поэтому русские писатели из унитазов оскорбляют русских писателей из раковин. А те, из раковин, к тем, из унитазов, относятся хорошо и на оскорбления не отвечают. Даже стараются им угодить. Впрочем, скоро утро. Скоро заря. Скоро и те, и другие исчезнут. Они, правда, иногда могут запутаться. Иногда они могут вернуться не туда. Иногда те, которые из раковин, вместо раковин возвращаются в унитазы. И наоборот - те, из унитазов, могут оказаться в раковинах. И тогда весь день, как будто их кто-то обидел, будут шуметь раковина и унитаз. Придёт сантехник. Посмотрит раковину, посмотрит и унитаз. Но русские писатели прячутся довольно глубоко - сантехник здесь помочь не может. Русские писатели прячутся за пределами возможностей сантехника.
Снова страх поездов. Я не Анна Каренина. Я довольно хладнокровный и даже жёсткий мужчина. Мне все эти суицидальные комплексы по хую. Но в каждом из нас сидит, блядь, своя Анна Каренина! И просится, блядь такая, наружу каждый раз, когда чувствует рядом поезд!
Страх топора. Страх немолодых женщин. Страх невзначай охуячить топором немолодых женщин. Я ещё раз могу повторить, что я мужчина, безусловно, рассудительный. Такой топором без причины не машет. Такой вообще к топору не прикоснётся! Такой даже дрова рубит руками! Такой немолодых женщин уважает. Такой отношения с немолодыми женщинами не доведёт до топора в любом случае. Такой, если даже его немолодые женщины заебут до пределов, всё равно им ничего кроме спасибо не скажет. Но ведь мы все учились в школе! Все, так или иначе, читали Достоевского. Достоевский включен в школьную программу. У каждого в хую образовался Раскольников. А хуй в любой момент может дать о себе знать. Хуй может встать. И Раскольников может встать. И тогда - здравствуй, топор! Берегись, проходящая рядом немолодая женщина! И уже даже не берегись, а просто поскорее уёбывай!
Страх, что Лужков, хотя и мужик-то вроде хороший, но тоже про постмодернизм мало что знает. Хотя мог слышать. От кого - не знаю, но мог. Всё-таки иногда Лужков же вращается в каких-нибудь культурных кругах.
Страх воды. Тургенев, ёб твою мать! Я не чувствую себя собакой, но ведь с каждым могут, как с Муму!
Страх, что отрежут яйца. Толстой, ёбаный ты в рот! Лошадью, как и собакой, я себя тоже не чувствую - но ведь с каждым могут не только как с Муму, но и как с Холстомером!
Страх, что только ты один всё делаешь правильно, а все остальные уже давно ничего не понимают.
Страх, что все наоборот: все вокруг - умные талантливые люди, и только ты один полный мудак.
Страх арбузов. Арбузы могут снаружи привлекать, а внутри оказаться совсем не теми, за кого они выдают себя снаружи. Арбузы могут обмануть. Ещё арбузы могут упасть и расколоться. Тогда арбузы обрызгают всё вокруг, и прилетят мухи. Прилетят и комары. Комарам, тварям, лишь бы красное попить!
Страх умных людей. Умные люди часто несут ещё большую хуйню, чем разные мудаки.
Страх жары. В жару мозги оплавляются у всех - и у умных людей тоже. В жару умные люди несут только полную хуйню без перерыва, наравне со всеми. Разным мудакам в жару проще - у них оплавлются и языки. Поэтому мудаки в жару молчат. Мудаки в жару хороши. А вот с умными людьми в жару сложно.
Страх международного валютного фонда. России сейчас тяжело. В России сейчас все дебилы, и ничего не готово к двадцать первому веку. МВФ может помочь. МВФ может дать России заём. Но ведь может и не дать! И тогда уже России будет совсем тяжело.
Страх Оли. Оля - хорошая девушка. Очень хорошая! Начитанная. Даже эрудированная. Роскошные ресницы. Ловкие плечи. Поёт под гитару, но умеет играть и на рояле. Знает два языка и учит ещё два. На таких девушках женятся, не раздумывая. Но отец Оли - банкир. И зачем ему нужен такой зять, как я? Если ему и нужен зять, то тоже банкир. Конечно, можно жить от тестя-банкира на расстоянии. Но зачем тестю-банкиру нужен такой зять, как я, даже на расстоянии?
Страх метеорита. Если метеорит прилетит, то всё вокруг ёбнет. Ёбнет как следует. Ёбнет от души. Ёбнет маму. Ёбнет Олю. Ёбнет её папу-банкира. Ёбнет арбузы. Ёбнет и поезда. Ёбнет и русских писателей - и тех, что из раковины, и тех, что из унитаза. Да и вообще всё вокруг Ёбнет! Никто не уцелеет. Только те русские писатели, которые из унитаза, ещё могут на что-то надеяться. Но тем, которые из раковины, уже надеяться не на что. Если хотят уцелеть, то пусть тоже перебираются в унитаз.
Страх наводнения. Вдруг мы всё-таки успеем подготовиться к двадцать первому веку? Но если наводнение, то уже точно не успеем. Ведь всё затопит! Затопит даже то, что уцелеет, если ёбнет метеорит. Затопит бутылку водки - единственную надежду человека на фоне всеобщего дебилизма. Затопит собаку Роберта. Затопит кредит России от международного валютного фонда. Точно затопит и русских писателей в унитазе. В унитазе можно спастись от метеорита, но от наводнения - вряд ли. Если русские писатели собираются выжить, то пусть тогда придумают что-нибудь получше унитаза.
Страх землетрясения. Собака Роберт в последнее время активно воет на луну и на меня. Собаки, суки, бляди, всегда заранее чувствуют землетрясение! И тогда уже разрушит даже то, что не ёбнет метеоритом и не затопит наводнением. Разрушит топоры. Разрушит немолодых женщин. Разрушит самосвалы. Разрушит сериал "Петербургские тайны". Разрушит и Ельцина с Лужковым - и они так ничего и не узнают про постмодернизм.
Cтрах армян. У армян уже однажды землетрясение было. Армяне к землетрясениям уже привыкли. Армяне к землетрясениям относятся невнимательно. Если снова намечается землетрясение, то армяне его могут не услышать. Армяне вообще люди неповоротливые, и им по хую, как отчаянно лает собака Роберт. А когда армяне услышат землетрясение, то уже может быть поздно - все ёбнет. Поэтому в плане землетрясений с армянами надо быть осторожней. Армянам здесь доверять нельзя. Вот в отношении наводнений и метеоритов армянам доверять можно.
Страх индейцев - индейцы могут взять в руки томагавки и отнять предназначенный для России кредит международного валютного фонда. Страх японцев. Японец может сделать харакири. Я ещё и ещё раз могу повторить, что мужчина я хладнокровный, но на харакири даже мне смотреть страшно.
Страх негров. Негры Россию обожают. Негры желают России только добра. Негры душой всегда с Россией. Но негры могут поступить, как индейцы: негры могут отнять у России предназначенный ей кредит международного валютного фонда.
Страх самого себя. Страх самому сделать что-нибудь страшное. В последнее время всё чаще тянет стать метеоритом и всё вокруг ёбнуть. Тянет стать наводнением и всё вокруг затопить. Тянет стать и землетрясением и тогда уже все вокруг разрушить.
Тянет стать русским писателем и каждую ночь метаться между раковиной и унитазом. Тянет стать негром и отнять у России данный ей кредит международного валютного фонда. А потом стать японцем и совершить харакири. Но только не японцу - себе. И негру - чтобы никогда не трогал кредиты для России! В России было тяжело вчера. В России тяжело и сейчас. В России будет тяжело и завтра. А тут ещё и негры, вместо того, чтобы пожалеть, собираются отнять кредиты!
История одного крутого засранца (Митя, 2012.04.02 10:57, 160)
Он явился к моим дверям однажды вечером,
мокрый, тощий, побитый,
запуганный насмерть,
белый, бесхвостый и косоглазый кот.
Я впустил его и накормил, и он остался,
научился мне доверять,
но однажды приятель,
подъезжая к дому, переехал его.
Я отнёс к ветеринару то, что осталось.
Ветеринар сказал: "Шансов немного...
вот таблетки... его хребет переломан,
но он был сломан и раньше,
и как-то сросся.
Если и выживет, то никогда
не будет ходить.
Взгляните на снимки: в него стреляли,
дробь осталась внутри, ещё у него когда-то был хвост,
но кто-то его отрезал..."
Я забрал кота домой.
Стояло жаркое лето,
самое жаркое за много десятилетий.
Я положил его на пол в уборной,
дал ему воды и таблеток,
но он не притронулся
ни к еде, ни к воде.
Тогда я обмакнул палец и смочил его рот
и стал его уговаривать.
Я не отходил от него ни на шаг и разговаривал с ним,
и нежно гладил его, а он в ответ смотрел на меня
бледными голубыми косыми глазами.
Шли дни, и вот он впервые
сдвинулся с места.
Он пополз на передних лапах
(задние не работали),
добрался до своего лотка и залез в него,
и я услышал трубы, возвестившие здесь,
в этой ванной, и всему городу,
о возможной победе.
Я болел за кота -
мне тоже досталось от жизни.
Не так, как ему, но всё же немало.
Однажды утром он встал на ноги,
вновь упал
и посмотрел на меня вопросительно.
"Ты сможешь", - ответил я.
Он пытался снова и снова,
вставая и падая несколько раз,
и, наконец, смог сделать десяток шагов.
Он шатался, как пьяный,
задние ноги никак не хотели идти,
он снова упал, отдохнул
и опять поднялся.
Остальное вы знаете:
сейчас у него всё в порядке.
Он косоглаз и почти беззуб, но вернулась прежняя грация,
и то особое выражение глаз
никуда не исчезло.
И теперь иногда я даю интервью,
меня спрашивают о жизни и литературе.
А я напиваюсь, сгребаю в охапку
моего косоглазого,
подстреленного, перееханного, обесхвощенного кота
и говорю: "Посмотрите на это".
Но они не понимают и переспрашивают: "Вы говорите,
на вас повлияла проза Селина?"
"Нет!" - я поднимаю кота. – "На меня влияет то, что происходит!
К примеру, вот это! вот это! вот это!"
Я потрясаю котом
и поднимаю его к потолку
в этом прокуренном, пьяном свете,
но он спокоен, он понимает...
И на этом все интервью заканчиваются.
Но иногда я всё-таки горд, когда вижу картинки в журналах.
Вот это я, а это - мой кот,
на фотографии вместе.
Он тоже знает, что всё это хуйня,
но всё-таки иногда от этого легче.
Страх, когда водители-дальнобойщики ночью кричат: "Микола! Микола!". Я знаю, что я не Микола. Но мне хочется к ним выйти в качестве Миколы. В эти минуты я себя чувствую самым настоящим Миколой.
Страх снова оказаться в первом классе, порвать сменную обувь, испачкать диктант и от перевозбуждения русским детством нагрубить учительнице, и уронить одноклассницу Червякову на пол. Червякова долго плакала. Мама Червяковой потом приходила в школу и хотела меня стукнуть.
Страх, когда звонит телефон.
Страх, когда не звонит.
Страх остаться одному тёмной ночью в лесу, а до ближайшей деревни дохуя километров. Это нормальный страх. Его можно не стесняться.
Страх вишневого варенья. Оно ведь с косточками!
Страх пизды. Я все знаю про неё, и она про меня много знает, но каждый раз я её боюсь, как в первый раз.
Страх хуя и мужской подмышки. Они потные и волосатые.
Страх перед банкирами. Они богатые люди. И умные. Это тоже вполне естественный страх. Богатых умных людей не бояться невозможно.
Страх журналистов. Они люди бедные. И глупые. Потому и жестокие. А бедных глупых жестоких людей тоже нельзя не бояться.
Страх артистов. Артисты умеют двигать ушами. Соответственно, страх двигающихся ушей.
Страх пьесы Чехова "Дядя Ваня". Потому что эту пьесу будут играть артисты, умеющие шевелить ушами! А это очень страшно - двигающиеся уши артистов.
Страх первого поезда метро.
Страх последнего поезда метро.
Страх детей. Дети бывают очень жестокие. Как журналисты.
Страх людоеда. Рядом с людоедом тоже хочется немедленно стать людоедом. Тут действует страх возведения в квадрат. Людоеда хочется съесть больше, чем кого-либо другого. Тем более, за людоеда никто не осудит. За людоеда, если его съесть, ещё даже могут сказать спасибо.
Страх акробатов - они кувыркаются.
Страх апельсинов: они могут быть кислыми.
Страх компьютера. Он вибрирует.
Страх русских писателей. Русские писатели приносят людям одни только несчастья. Встретить русского писателя на улице, увидеть его по телевизору или в газетах - плохая примета. Русского писателя даже и по радио слышать страшно! Может быть испорчен день. Может быть и год. Может быть испорчена вся жизнь.
Страх русской идеи. Это адекватно страху бегемота. Русская идея такая же неповоротливая.
Страх вампира. Кровь человека пить нельзя. Но хочется. А кровь вампира можно! Ведь вампир - человек и не человек одновременно! За вампира, как и за людоеда, еще спасибо скажут! Но можно самому превратиться в вампира. Именно это и страшно.
Страх Москвы. Москва - столица России. Москве недавно исполнилось восемьсот пятьдесят лет. У Москвы довольно долгая и скучная история. В Москве немало тайн и загадок. Некоторые из них - более чем страшные. Впрочем, Москва - город довольно симпатичный и приятный. Только очень дорогой, и летом в нем невыносимо жарко. И мало туалетов. И таксисты грубые. А в последнее время на улицах Москвы много сумасшедших. Они слишком громко разговаривают сами с собой вслух.
Страх говядины в вакуумной оболочке. Страх говядины и без вакуумной оболочки.
Страх вернисажей. Художники - люди непредсказуемые.
Страх красной икры. Вот черная икра страха не вызывает.
Страх без причины.
Страх страха без причины.
Страх жизнерадостных людей.
Страх сексуальных маньяков. Рядом с сексуальным маньяком недалеко до беды. Сексуальный маньяк может изувечить. Его, правда, тоже можно изувечить. Но если только сам будешь как сексуальный маньяк.
Страх жопы. Жопа может обосрать и не только обосрать. Жопа может сделать и кое-что похуже.
Страх, что русское слово никогда уже не проснётся.
Страх, что проснётся.
Страх, что в России - какие были мудаки, такие и остались. Страх, что это не страх, а правда.
Страх правды.
Страх военного парада.
Страх бешеной собаки. Бешеная собака может заразить бешенством. Бешеная собака постоянно готова укусить. Но бешеную собаку хочется укусить и самому. Но тогда можно стать дважды бешеной собакой! Отсюда и страх - страх укусить бешеную собаку.
Страх хомяка. У хомяка пухлые щёки. Хочется иметь такие же. Но таких не будет. Впрочем, это не страх. Это зависть.
Страх самолётов. Самолёты разбиваются.
Страх вуайеристов. Вуайеристы подглядывают. Я не люблю подглядывать. Но за вуайеристом я бы подглядел. Страх, подглядывая за вуайеристом, постепенно превратиться в такого же самому.
Страх целки. Пусть лучше это сделает кто-нибудь другой! Но кто-нибудь другой это и так сделает.
Страх голубиного помёта.
Страх Пушкина. Страх Достоевского. Страх Лермонтова. Страх тупика. Страх презерватива. Это все один и тот же большой страх. Но он делится на более мелкие страхи.
Страх худых одухотворённых девушек. Страх толстых одухотворённых девушек. Вообще страх одухотворённых людей - любых и самых разных, а не только девушек.
Страх незастёгнутой ширинки.
Страх недосоленной пищи.
Страх пересоленной пищи.
Страх возвращения коммунистов. Но если коммунисты вернутся, страха уже не будет! Тогда будет только пиздец.
Страх плохой погоды. В плохую погоду не хочется выходить из дома. В плохую погоду возрастает страх возвращения коммунистов. Растёт в плохую погоду и страх самолётов.
Страх хорошей погоды. В хорошую погоду хочется укусить бешеную собаку и подглядывать за вуайеристом.
Страх ни за что получить от кого-нибудь по ебалу.
Страх самому ни за что дать кому-нибудь по ебалу.
Страх воды. Водой можно отравиться. В воде можно утонуть. Вода отражает страх Достоевского.
Страх неба. С неба падают самолеты.
Страх блядей. Без них нельзя. Но с ними нельзя без презерватива. А страх презерватива больше страха блядей.
Страх автомобиля. В автомобилях ездят богатые умные банкиры. В автомобилях банкиры ведут переговоры по мобильным телефонам. Потом они отключают мобильные телефоны и читают Достоевского. В конце пути банкир уже хочет писать книгу. Как Достоевский. Вот почему я боюсь автомобиля: в автомобиле может ездить банкир, который никакой не банкир, а типичный Достоевский. И шофёр у него Достоевский. И охранник. И банк у него "Достоевский". И машина у него достоевская. Все у него достоевское, а банкир он только с виду.
И снова страх воды. Вода бывает горячей. Горячей водой можно обжечь не только кожу, но и то, что под кожей - нервы и кровь. Нервы и кровь потом долго остывают.
Страх вечера. По вечерам банкиры читают Достоевского.
Страх ночи. Ночью могут присниться коммунисты. Ночью может рядом оказаться вампир. Страх укусить вампира - а вдруг понравится? И тогда уже начнешь кусать всех подряд. За вампира не накажут. Вампир, кровосос блядский, сам виноват, что его укусили! Но за всех подряд накажут. Но это, если понравится кусать, уже будет всё равно. Теперь будешь ждать ночи не для того, чтобы коммунисты приснились, а чтобы кусать и кусать. Только кусать.
Страх дня. Днем можно легко перепутать банкира с вампиром. Днем банкир и вампир выглядят примерно одинаково.
Страх Кремля. Там вечно происходит какая-то хуйня.
Страх женской подмышки. Она такая нежная и гладкая! Ее, как и вампира, хочется укусить. Вот что страшно.
Страх клитора. Перед клитором чувствуешь себя в долгу.
Страх России. Перед Россией, как и перед клитором, тоже чувствуешь себя в долгу.
Страх оргазма. Оргазм, если один раз придет, то останется уже навсегда. У оргазма сильные цепкие пальцы. Оргазм заберет с собой и не отпустит. Можно стать заложником оргазма.
Страх кофе. Именно благодаря кофе коммунисты, банкиры и вампиры стали теми, кем они стали. Вот выпьешь кофе - и сразу превратишься в коммуниста! Или банкира - и тогда надо читать Достоевского. Или вампира - и тогда обязан кусать всех подряд.
Страх супов с лапшой быстрого приготовления. Почему страшно - хуй его знает, но страшно!
Страх онанизма. Онанизм, как трясина, может затянуть в себя.
Страх третьей мировой войны. Это будет война банкиров с вампирами. Преимущество на стороне банкиров, но у вампиров тоже есть шансы.
Страх веселых ушастых кроликов. Я не какой-нибудь там ёбаный зоофил, но разве можно пройти спокойно мимо весёлого ушастого кролика?
Страх спортивных юношей. Я не гомосексуалист, но могу увлечься.
Страх маленьких девочек. У них бодрые ноги и грустные спины. На них хочется смотреть ещё и ещё. Я и не педофил, но, что страшно, и это я бы тоже смог!
Страх наркотиков, хотя это я бы и не смог. Хуй с ними, с наркотиками.
Страх икать. Если начнешь, как и кусать, икать, то уже будешь только, как и кусать, икать. Ничем другим заниматься не сможешь.
Страх бороды.
И снова страх пизды.
И еще раз страх пизды. Пизды можно испугаться надолго. Пизды можно бояться бесконечно. Сколько живу - столько и боюсь.
Страх офиса.
Страх телепрограммы "Новости культуры".
И в который уже раз страх пизды, воды, банкиров, вампиров, коммунистов, самолетов и Достоевского.
